Неточные совпадения
«Я влюблена», — шептала снова
Старушке с горестью она.
«Сердечный друг, ты нездорова». —
«Оставь меня: я влюблена».
И между
тем луна сияла
И томным светом озаряла
Татьяны бледные красы,
И распущенные власы,
И капли слез, и на скамейке
Пред героиней молодой,
С платком на голове седой,
Старушку в длинной телогрейке:
И
всё дремало в тишине
При вдохновительной луне.
От такого предложения никто не мог отказаться. Свидетели уже
при одном наименованье рыбного ряда почувствовали аппетит; взялись
все тот же час за картузы и шапки, и присутствие кончилось. Когда проходили они канцелярию, Иван Антонович кувшинное рыло, учтиво поклонившись, сказал потихоньку Чичикову...
Цветы и ленты на шляпе,
вся веселится бурлацкая ватага, прощаясь с любовницами и женами, высокими, стройными, в монистах и лентах; хороводы, песни, кипит
вся площадь, а носильщики между
тем при криках, бранях и понуканьях, нацепляя крючком по девяти пудов себе на спину, с шумом сыплют горох и пшеницу в глубокие суда, валят кули с овсом и крупой, и далече виднеют по
всей площади кучи наваленных в пирамиду, как ядра, мешков, и громадно выглядывает
весь хлебный арсенал, пока не перегрузится
весь в глубокие суда-суряки [Суда-суряки — суда, получившие свое название от реки Суры.] и не понесется гусем вместе с весенними льдами бесконечный флот.
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью в другой конец залы к другим гостям, а Чичиков
все еще стоял неподвижно на одном и
том же месте, как человек, который весело вышел на улицу, с
тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на
все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить, что позабыл он, — не платок ли? но платок в кармане; не деньги ли? но деньги тоже в кармане,
все, кажется,
при нем, а между
тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши, что он позабыл что-то.
— Да-с, — прибавил купец, — у Афанасия Васильевича
при всех почтенных качествах непросветительности много. Если купец почтенный, так уж он не купец, он некоторым образом есть уже негоциант. Я уж тогда должен себе взять и ложу в театре, и дочь уж я за простого полковника — нет-с, не выдам: я за генерала, иначе я ее не выдам. Что мне полковник? Обед мне уж должен кондитер поставлять, а не
то что кухарка…
Конечно, никак нельзя было предполагать, чтобы тут относилось что-нибудь к Чичикову; однако ж
все, как поразмыслили каждый с своей стороны, как припомнили, что они еще не знают, кто таков на самом деле есть Чичиков, что он сам весьма неясно отзывался насчет собственного лица, говорил, правда, что потерпел по службе за правду, да ведь
все это как-то неясно, и когда вспомнили
при этом, что он даже выразился, будто имел много неприятелей, покушавшихся на жизнь его,
то задумались еще более: стало быть, жизнь его была в опасности, стало быть, его преследовали, стало быть, он ведь сделал же что-нибудь такое… да кто же он в самом деле такой?
— Ну, слушайте же, что такое эти мертвые души, — сказала дама приятная во
всех отношениях, и гостья
при таких словах
вся обратилась в слух: ушки ее вытянулись сами собою, она приподнялась, почти не сидя и не держась на диване, и, несмотря на
то что была отчасти тяжеловата, сделалась вдруг тонее, стала похожа на легкий пух, который вот так и полетит на воздух от дуновенья.
И если бы в
ту минуту он в состоянии был правильнее видеть и рассуждать; если бы только мог сообразить
все трудности своего положения,
все отчаяние,
все безобразие и
всю нелепость его, понять
при этом, сколько затруднений, а может быть, и злодейств, еще остается ему преодолеть и совершить, чтобы вырваться отсюда и добраться домой,
то очень может быть, что он бросил бы
все и тотчас пошел бы сам на себя объявить, и не от страху даже за себя, а от одного только ужаса и отвращения к
тому, что он сделал.
Может быть, тут
всего более имела влияния
та особенная гордость бедных, вследствие которой
при некоторых общественных обрядах, обязательных в нашем быту для
всех и каждого, многие бедняки таращатся из последних сил и тратят последние сбереженные копейки, чтобы только быть «не хуже других» и чтобы «не осудили» их как-нибудь
те другие.
Между
тем Раскольников, слегка было оборотившийся к нему
при ответе, принялся вдруг его снова рассматривать пристально и с каким-то особенным любопытством, как будто давеча еще не успел его рассмотреть
всего или как будто что-то новое в нем его поразило: даже приподнялся для этого нарочно с подушки.
…Он бежит подле лошадки, он забегает вперед, он видит, как ее секут по глазам, по самым глазам! Он плачет. Сердце в нем поднимается, слезы текут. Один из секущих задевает его по лицу; он не чувствует, он ломает свои руки, кричит, бросается к седому старику с седою бородой, который качает головой и осуждает
все это. Одна баба берет его за руку и хочет увесть; но он вырывается и опять бежит к лошадке.
Та уже
при последних усилиях, но еще раз начинает лягаться.
Он тотчас же написал моей матери записку и уведомил ее, что я отдал
все деньги не Катерине Ивановне, а Софье Семеновне, и
при этом в самых подлых выражениях упомянул о… о характере Софьи Семеновны,
то есть намекнул на характер отношений моих к Софье Семеновне.
Но зачем же, спрашивал он всегда, зачем же такая важная, такая решительная для него и в
то же время такая в высшей степени случайная встреча на Сенной (по которой даже и идти ему незачем) подошла как раз теперь к такому часу, к такой минуте в его жизни, именно к такому настроению его духа и к таким именно обстоятельствам,
при которых только и могла она, эта встреча, произвести самое решительное и самое окончательное действие на
всю судьбу его?
Она и без
того показалась мне,
при всех, впрочем, своих превосходных качествах, несколько восторженного и романического оттенка в мыслях…
Ты до
того себя разнежил, что, признаюсь, я
всего менее понимаю, как ты можешь быть
при всем этом хорошим и даже самоотверженным лекарем.
Бедная Марфа Петровна тоже ужасно поддавалась на лесть, и если бы только я захотел,
то, конечно, отписал бы
все ее имение на себя еще
при жизни.
Если убили они, или только один Николай, и
при этом ограбили сундуки со взломом, или только участвовали чем-нибудь в грабеже,
то позволь тебе задать
всего только один вопрос: сходится ли подобное душевное настроение,
то есть взвизги, хохот, ребяческая драка под воротами, — с топорами, с кровью, с злодейскою хитростью, осторожностью, грабежом?
В контору надо было идти
все прямо и
при втором повороте взять влево: она была тут в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остановился, подумал, поворотил в переулок и пошел обходом, через две улицы, — может быть, безо всякой цели, а может быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и выиграть время. Он шел и смотрел в землю. Вдруг как будто кто шепнул ему что-то на ухо. Он поднял голову и увидал, что стоит у тогодома, у самых ворот. С
того вечера он здесь не был и мимо не проходил.
Вместо попыток разъяснения его душевного настроения и вообще
всей внутренней его жизни стояли одни факты,
то есть собственные слова его, подробные известия о состоянии его здоровья, чего он пожелал тогда-то
при свидании, о чем попросил ее, что поручил ей, и прочее.
Дойдя до таких выводов, он решил, что с ним лично, в его деле, не может быть подобных болезненных переворотов, что рассудок и воля останутся
при нем, неотъемлемо, во
все время исполнения задуманного, единственно по
той причине, что задуманное им — «не преступление»…
Я ведь и заговорил с целию, а
то мне
вся эта болтовня-себятешение,
все эти неумолчные, беспрерывные общие места и
все то же да
все то же до
того в три года опротивели, что, ей-богу, краснею, когда и другие-то, не
то что я,
при мне говорят.
— Да-да-да! Не беспокойтесь! Время терпит, время терпит-с, — бормотал Порфирий Петрович, похаживая взад и вперед около стола, но как-то без всякой цели, как бы кидаясь
то к окну,
то к бюро,
то опять к столу,
то избегая подозрительного взгляда Раскольникова,
то вдруг сам останавливаясь на месте и глядя на него прямо в упор. Чрезвычайно странною казалась
при этом его маленькая, толстенькая и круглая фигурка, как будто мячик, катавшийся в разные стороны и тотчас отскакивавший от
всех стен и углов.
В коммуне эта роль изменит
всю теперешнюю свою сущность, и что здесь глупо,
то там станет умно, что здесь,
при теперешних обстоятельствах, неестественно,
то там станет совершенно естественно.
Но ведь вот что
при этом, добрейший Родион Романович, наблюдать следует: ведь общего-то случая-с,
того самого, на который
все юридические формы и правила примерены и с которого они рассчитаны и в книжки записаны, вовсе не существует-с, по
тому самому, что всякое дело, всякое, хоть, например, преступление, как только оно случится в действительности, тотчас же и обращается в совершенно частный случай-с; да иногда ведь в какой: так-таки ни на что прежнее не похожий-с.
Он не
то что сбивался, а так, как будто торопился и избегал ее взглядов. Соня дала свой адрес и
при этом покраснела.
Все вместе вышли.
При слове «помешанный», неосторожно вырвавшемся у заболтавшегося на любимую
тему Зосимова,
все поморщились. Раскольников сидел, как бы не обращая внимания, в задумчивости и с странною улыбкой на бледных губах. Он что-то продолжал соображать.
Весьма вероятно и
то, что Катерине Ивановне захотелось, именно
при этом случае, именно в
ту минуту, когда она, казалось бы,
всеми на свете оставлена, показать
всем этим «ничтожным и скверным жильцам», что она не только «умеет жить и умеет принять», но что совсем даже не для такой доли и была воспитана, а воспитана была в «благородном, можно даже сказать в аристократическом полковничьем доме», и уж вовсе не для
того готовилась, чтобы самой мести пол и мыть по ночам детские тряпки.
Слагается иногда картина чудовищная, но обстановка и
весь процесс
всего представления бывают
при этом до
того вероятны и с такими тонкими, неожиданными, но художественно соответствующими
всей полноте картины подробностями, что их и не выдумать наяву этому же самому сновидцу, будь он такой же художник, как Пушкин или Тургенев.
Иначе расскажу
Всю правду батюшке, с досады.
Вы знаете, что я собой не дорожу.
Подите. — Стойте, будьте рады,
Что
при свиданиях со мной в ночной тиши
Держались более вы робости во нраве,
Чем даже днем, и
при людя́х, и въяве;
В вас меньше дерзости, чем кривизны души.
Сама довольна
тем, что ночью
всё узнала,
Нет укоряющих свидетелей в глазах,
Как давеча, когда я в обморок упала,
Здесь Чацкий был…
Сергей Сергеич, это вы ли!
Нет! я перед родней, где встретится, ползком;
Сыщу ее на дне морском.
При мне служа́щие чужие очень редки;
Всё больше сестрины, свояченицы детки;
Один Молчалин мне не свой,
И
то затем, что деловой.
Как станешь представлять к крестишку ли,
к местечку,
Ну как не порадеть родному человечку!..
Однако братец ваш мне друг и говорил,
Что вами выгод
тьму по службе получил.
Вот то-то-с, моего вы глупого сужденья
Не жалуете никогда:
Ан вот беда.
На что вам лучшего пророка?
Твердила я: в любви не будет в этой прока
Ни во́ веки веков.
Как
все московские, ваш батюшка таков:
Желал бы зятя он с звездами, да с чинами,
А
при звездах не
все богаты, между нами;
Ну разумеется, к
тому б
И деньги, чтоб пожить, чтоб мог давать он ба́лы;
Вот, например, полковник Скалозуб:
И золотой мешок, и метит в генералы.
Я не старалась, бог нас свел.
Смотрите, дружбу
всех он в доме приобрел:
При батюшке три года служит,
Тот часто бе́з толку сердит,
А он безмолвием его обезоружит,
От доброты души простит.
И между прочим,
Веселостей искать бы мог;
Ничуть: от старичков не ступит за порог;
Мы ре́звимся, хохочем,
Он с ними целый день засядет, рад не рад,
Играет…
Скажи теперь
при всех лишь нам,
Чему учён ты, что ты знаешь
И как ты свой народ счастливым сделать чаешь?» —
«Папа́», ответствовал сынок: «я знаю
то,
Чего не знает здесь никто...
Меж
тем уж золотит плоды лучистый Царь,
Вот в самом
том саду, где также спеть
всё стало,
Наливное, сквозное, как янтарь,
При солнце яблоко на ветке дозревало.
Какой-то молодец,
В наследство получа богатое именье,
Пустился в мотовство и
при большом раденье
Спустил
всё чисто; наконец,
С одною шубой он остался,
И
то лишь для
того, что было
то зимой —
Так он морозов побоялся.
Страннее
всего то, что она перестала уважать свое прошедшее, даже стала его стыдиться с
тех пор, как стала неразлучна с Штольцем, как он овладел ее жизнью. Узнай барон, например, или другой кто-нибудь, она бы, конечно, смутилась, ей было бы неловко, но она не терзалась бы так, как терзается теперь
при мысли, что об этом узнает Штольц.
Илья Ильич знал уже одно необъятное достоинство Захара — преданность к себе, и привык к ней, считая также, с своей стороны, что это не может и не должно быть иначе; привыкши же к достоинству однажды навсегда, он уже не наслаждался им, а между
тем не мог, и
при своем равнодушии к
всему, сносить терпеливо бесчисленных мелких недостатков Захара.
В комнате тускло горит одна сальная свечка, и
то это допускалось только в зимние и осенние вечера. В летние месяцы
все старались ложиться и вставать без свечей,
при дневном свете.
И Ольга вспыхнет иногда
при всей уверенности в себе, когда за столом расскажут историю чьей-нибудь любви, похожей на ее историю; а как
все истории о любви очень сходны между собой,
то ей часто приходилось краснеть.
Она ни перед кем никогда не открывает сокровенных движений сердца, никому не поверяет душевных тайн; не увидишь около нее доброй приятельницы, старушки, с которой бы она шепталась за чашкой кофе. Только с бароном фон Лангвагеном часто остается она наедине; вечером он сидит иногда до полуночи, но почти всегда
при Ольге; и
то они
все больше молчат, но молчат как-то значительно и умно, как будто что-то знают такое, чего другие не знают, но и только.
Любитель комфорта, может быть, пожал бы плечами, взглянув на
всю наружную разнорядицу мебели, ветхих картин, статуй с отломанными руками и ногами, иногда плохих, но дорогих по воспоминанию гравюр, мелочей. Разве глаза знатока загорелись бы не раз огнем жадности
при взгляде на
ту или другую картину, на какую-нибудь пожелтевшую от времени книгу, на старый фарфор или камни и монеты.
При таковом заведении неудивительно, что земледелие в деревне г. некто было в цветущем состоянии. Когда у
всех худой был урожай, у него родился хлеб сам-четверт; когда у других хороший был урожай,
то у него приходил хлеб сам-десять и более. В недолгом времени к двумстам душам он еще купил двести жертв своему корыстолюбию; и поступая с сими равно, как и с первыми, год от году умножал свое имение, усугубляя число стенящих на его нивах. Теперь он считает их уже тысячами и славится как знаменитый земледелец.
Да
все то не столь сердцу тягостно: кто закроет мои очи
при издыхании?
Кто ведает из трепещущих от плети, им грозящей, что
тот, во имя коего ему грозят, безгласным в придворной грамматике называется, что ему ни А… ни О… во
всю жизнь свою сказать не удалося [См. рукописную «Придворную грамматику» Фонвизина.]; что он одолжен, и сказать стыдно кому, своим возвышением; что в душе своей он скареднейшее есть существо; что обман, вероломство, предательство, блуд, отравление, татьство, грабеж, убивство не больше ему стоят, как выпить стакан воды; что ланиты его никогда от стыда не краснели, разве от гнева или пощечины; что он друг всякого придворного истопника и раб едва-едва
при дворе нечто значащего.
Первой вечер по свадьбе и следующий день, в которой я ей представлен был супругом ее как его сотоварищ, она занята была обыкновенными заботами нового супружества; но ввечеру, когда
при довольно многолюдном собрании пришли
все к столу и сели за первый ужин у новобрачных и я, по обыкновению моему, сел на моем месте на нижнем конце,
то новая госпожа сказала довольно громко своему мужу: если он хочет, чтоб она сидела за столом с гостями,
то бы холопей за оной не сажал.
Это не человек, а машина, и злая машина, когда рассердится, — прибавила она, вспоминая
при этом Алексея Александровича со
всеми подробностями его фигуры, манеры говорить и его характера и в вину ставя ему
всё, что только могла она найти в нем нехорошего, не прощая ему ничего зa
ту страшную вину, которою она была пред ним виновата.
Поэтому Вронский
при встрече с Голенищевым дал ему
тот холодный и гордый отпор, который он умел давать людям и смысл которого был таков: «вам может нравиться или не нравиться мой образ жизни, но мне это совершенно
всё равно: вы должны уважать меня, если хотите меня знать».
Прежде (это началось почти с детства и
всё росло до полной возмужалости), когда он старался сделать что-нибудь такое, что сделало бы добро для
всех, для человечества, для России, для
всей деревни, он замечал, что мысли об этом были приятны, но сама деятельность всегда бывала нескладная, не было полной уверенности в
том, что дело необходимо нужно, и сама деятельность, казавшаяся сначала столь большою,
всё уменьшаясь и уменьшаясь, сходила на-нет; теперь же, когда он после женитьбы стал более и более ограничиваться жизнью для себя, он, хотя не испытывал более никакой радости
при мысли о своей деятельности, чувствовал уверенность, что дело его необходимо, видел, что оно спорится гораздо лучше, чем прежде, и что оно
всё становится больше и больше.
Он полагал, что жизнь человеческая возможна только за границей, куда он и уезжал жить
при первой возможности, а вместе с
тем вел в России очень сложное и усовершенствованное хозяйство и с чрезвычайным интересом следил за
всем и знал
всё, что делалось в России.
Во время разлуки с ним и
при том приливе любви, который она испытывала
всё это последнее время, она воображала его четырехлетним мальчиком, каким она больше
всего любила его. Теперь он был даже не таким, как она оставила его; он еще дальше стал от четырехлетнего, еще вырос и похудел. Что это! Как худо его лицо, как коротки его волосы! Как длинны руки! Как изменился он с
тех пор, как она оставила его! Но это был он, с его формой головы, его губами, его мягкою шейкой и широкими плечиками.